Психология

Тревожные симптомы

Что же случилось? появлялись и раньше. Но они не влияли на работоспособность, напротив, Вебер считал, что интенсивный труд позволяет отгонять меланхолические мысли. Его, как и мно­гих увлеченных работой людей, болезнь страшила прежде всего невозможностью работать. Пока человек выполняет свои функции и доктора не находят у него физических болезней, он здоров. Весной 1898 года у Вебера произошла крупная ссора с от­цом, который вскоре после этого скончался, а Вебер впал в состояние сильнейшего беспокойства. Ему хотелось перемен, и он отправился в Испанию, но во время всего путешествия пре­бывал в раздражении и возбуждении. Нервы его расшатались, однако Вебер настаивал, что нуждается в новых впечатлениях, чтобы поддерживать себя в форме в отсутствие работы. Рас­слабляться нельзя. По возвращении домой он с головой ушел в преподавание и поехал в лекционное турне: Франкфурт, Мангейм, Страсбург. Симптомы неблагополучия усиливались. Прием эк­заменов изматывал его, голова «кипела», тело было напряжено. Вебер предпринимает длительные прогулки, чтобы физическим напряжением снять нервное. Однажды ему показалось, что переутомление вот-вот убьет его. Маска дала трещину. Из глаз полились слезы. Жена Марианне описывает его тогдашнее состояние как «срыв» (Absturz). Сам он рассматривает свои ощущения как «перезарядку», Читать далее

Рождение стереотипов

Подобная позиция была не лишена кокетства и содержала опасность, однако обладала высокой притягательностью. «Многие… ищут сочувствия не столько для смягчения боли, сколько для того, чтобы их немного по­баловали, чтобы с ними носились. Таким образом, они по сути рассматривают печаль как одно из жизненных удобств», — писал Кьеркегор. Художественное творчество уже не мыслило себя без меланхолии, и даже буржуазная общественность признала ее отличительным свойством чувствительной и рефлектирующей личности. Распространению меланхолии способствовали са­лонная культура и традиции эпистолярного жанра — письма и Дневники носили получастный характер и выполняли в опреде­ленных кругах функцию современных блогов. Однако не следует относиться к меланхолии первой по­ловины XIX века лишь как к эстетско-романтическому тече­нию — ее корни уходят намного глубже. За ней скрывается бунт. Социальная психология утверждает, что меланхолические настроения могут овладевать целыми классами — от дегради­рующей аристократии до активно развивающейся буржуазии41. Результатом является неспособность к действию (сплин), но, в отличие от апатии, самосознание при этом сохраняется на высоком уровне, а чувство утраты успешно конвертируется в культурный капитал. Со временем меланхолия становилась все более элитарной. Она превращалась в средство утверждения Читать далее

Нервозность

Дюркгейм считал связующей структурой чувств между социальным и индивидуальным уровнями аномии, со­стоянием, для которого характерны постоянные колебания между гиперактивностью и гиперусталостью. Вспомним, как чувствовал себя Стриндберг, находясь в Париже. То он в эйфории смешивался с толпой горожан, то целыми днями апатично лежал в гостиничном номере, причем в обоих случаях его представле­ния о времени и пространстве подвергались сюрреалистическим изменениям. Тезис о конфликте между личностью и обществом как причине возникновения неврозов неоднократно выдвигался различными критиками культуры. В книге «Недовольство культурой» Фрейд указывал на про­тиворечие между инстинктивными импульсами и контролем над инстинктами. Пьер Жане (которого потомки незаслуженно забыли, читая лишь его коллегу Фрейда) перечислил ряд симпто­мов, сопровождающих культуру нервозности, среди них — сен­сибилизация и нарушения восприятия. Он же дал целый список рожденных культурой форм усталости, которые без изменений могут быть проецированы на сегодняшний сценарий: усталость от завышенных требований и недостатка стабильности, от по­стоянной стимуляции, потребления, наслаждений, а также от страха неудачи, отчуждения и изоляции. Картину тотальной ранимости Читать далее

Усталость, потерявшая флер необычности

За исключением тезиса о перенапряжении, во всем осталь­ном усталость ничем не отличается от обычной слабости. Это сказывается и на ее репутации в обществе. Если нервозность пропускала окружающий мир через себя, то усталость была свое­го рода дезертирством. Пассивность, неспособность к работе и низкая мотивация воспринимались как нелояльность к обществу и отсутствие свойственных мужчине бойцовских качеств. Все перечисленное стало причиной постепенного, но неу­клонного падения статуса усталости. После 1910 года ее пере­стали считать нервным нарушением и отнесли к числу гораздо менее привлекательных — психических. Конкретное понятие «нервная усталость»
заменили более расплывчатым «чувство усталости», и даже еще более неопределенным — «чувство не­желания». Нежелание имеет совсем иной привкус, от слова веет скукой и пораженческими настроениями. Усталость потеряла связь с культурной элитой (как в 2000-х годах — психическое выгорание). Это состояние сделалось атрибутом серой бес­сильной личности с нерешенными внутренними конфликтами. Даже название изменилось — психастения (психическое ис­тощение). И то и другое определяется не как результат давления со стороны общества, или интеллектуальное перенапряжение, или влияние ответственной работы, а именно как бессилие. Недостаточность. Психастеники характеризуются «ярко выраженным Читать далее

Органы чувств

В городской среде данные, полученные при помощи, подкрепляют представления о классовых различиях. Лю­дям физического труда приписывается грязь, неприятный запах, отталкивающая жестикуляция, — от них следует держаться подальше. Низкое и нечистое противопоставляется высокому и чистому, «сливкам общества»18. Ссылаясь на тонкость обоня­ния, элита решает социальную задачу: отделяет тех, кто грубо материален, занят физическим трудом и имеет примитивный вкус, от других — тех, кто живет духовной жизнью, способен испытывать удовольствие от абстрактных наслаждений и по­тому вправе демонстрировать свою чувствительность. Различие между грубостью и чувствительностью органов чувств получило социальное наполнение. В Швеции мы наблюдаем ту же картину. Врач Фритьоф Лен­мальм, один из самых известных в Стокгольме специалистов по нервным болезням, характеризует нервозность как новое и очень заразное явление. Он связывает его с повышением уров­ня жизни и всеобщим желанием приобщиться к финансовому благополучию. Нагрузки возрастают, и одновременно возрастает конкуренция. Люди не жалеют себя, делая карьеру. «Теперь уже и в университетах разыгрывается это драматическое действо: каждый знает, что у него сотни конкурентов, имеющих одну с ним цель… и стремится вперед, не зная покоя, без сна и отды­ха, вперед любой ценой!» Удовлетворение амбиций сопряжено с увеличением Читать далее

Главное — быть самим собой

В целом неврастению невозможно отделить от ее симптомов, это не абстрактный диагноз, а некий изменчивый и раздроблен­ный психофизиологический язык. В каждом конкретном случае симптомы складываются в новый текст. Задача доктора заклю­чается в том, чтобы раскрыть значение усталости и сложить в структуру отдельные компоненты, среди которых есть явно противоречивые и абсурдные (так критик пытается понять смысл абстрактного художественного полотна). Врачи-невропатологи не однажды заходили в тупик, пытаясь разобраться в загадках симптомов, описанных дотошными больными. Усталость не только изнуряла пациента, но и давала ему воз­можность создать себе определенную роль, новую идентичность и спасительную нишу. «Я? Я неврастеник — это моя профессия и судьба», — сказал Генрих Манн. Многие чувствовали себя в этой роли вполне комфортно. Современники нередко отмечали прекрасный внешний вид неврастеников. Вебера, например, очень раздражали комплименты в адрес его внешности. Итак, поначалу усталость переняла от нервозности высо­кий статус, считалось, что она свойственна людям ранимым и утонченным. Она выражалась по-разному — то выплескивалась вовне, то переживалась внутри себя. В ее основе лежало неумение приспособиться к окружающему миру. Человек чувствовал себя Читать далее

Состояние хрони­ческой депрессивной усталости

Некоторые пациенты, похоже, находятся в. Вот один из типичных случаев: Альберт Спитцер, 30 лет, проживает на улице Энгельбректсга — тан в Стокгольме. Перенапряжение произошло еще в школе, в возрасте 15 лет. С тех пор он проводит время на курортах, куда ездит в сопровождении матери. Безостановочные перемещения, неясный характер заболевания, недовольство гостиницами, док­торами и лечением. «Никогда ничем не занимался», — пишет о нем доктор Ленмальм. Симптомы расплывчаты: слабость, бес­сонница, нервная раздражительность. Малейшее движение души ухудшает состояние молодого человека. Мать пала духом. Сын не верит в предлагаемые программы реабилитации. Не хочет читать. Не хочет наслаждаться искусством и музыкой. Может подолгу просто лежать на улице на расстеленном пледе (как грудной ребенок)» Другой случай, тоже выбранный произвольно, Вальдемар Виллен, 27 лет. В прилагаемом к истории болезни письме матери излагается суть проблемы. Вальдемару пришлось бросить школу из-за переутомления. В дальнейшем у молодого человека вре­менами случались приливы энергии, затем он снова становился «вялым и утомленным». Короткие периоды работы сменялись «периодами слез и отчаяния… Он лежал на кровати в состоя­нии полузабытья и апатии». Иногда Виллен оживлялся, но чаще лежал на диване, курил одну за другой сигареты и пил, Читать далее

Отступление: еда и меланхолия

В описании жизни Тегнера постоянно повторяется мотив при­страстия к телесным наслаждениям, еде и питью. Пунш, коньяк, портвейн и арак с самого утра, горы заливных и паштетов и как следствие — колики и несварение желудка. Неумеренные сексу­альные аппетиты, которые с учетом необходимости соблюдения приличий доставляют немало неудобств. Пристрастие меланхолии ко всему грубому и низкому, к излишествам и обжорству представляет собой любопытный феномен. В ранние периоды меланхолии о нем говорили очень много: меланхоликов считали несчастными существами, компен­сирующими отторжение от социума неумеренной едой и питьем или деструктивным самокопанием. Неутолимый голод прояв­лялся во всех сферах, включая сексуальную. По словам Роберта Бёртона, похоть побуждала меланхоликов ко всякого рода из­вращениям. Так родился образ постоянно голодного меланхолика, кото­рый стремится куда-то вперед и вперед ко все большим потерям. Психоаналитики говорят, что, страдая от некой утраты, меланхо­лики пытаются заполнить внутреннюю пустоту и утолить голод души «иной пищей». С другой стороны, обжорство символизиру­ет саму утрату: еда поглощается, жуется, глотается, переварива­ется и выходит из организма. Согласно еще одной точке зрения, пост, истощающий тело, освобождает человека для творчества, насыщение тела есть духовная смерть. Эстетика голода Читать далее

Две формы акедии

Гранит различает: большую и малую. Боль­шая — означает болезненное состояние, вызванное чрезмерной концентрацией на каком-либо предмете исследования. Един­ственное спасение — переключиться на что-то, заняться другим делом, постараться думать о другом. Или «уйти в нирвану»: «избегать любой деятельности, требующей затрат энергии, лю­бого чтения, для которого нужно напряжение мысли или фан­тазии, письма, разговоров, даже игр, которые могут расстроить или напрячь». Свобода целительна, «если только больной еще не потерял способность ощущать свободу». Малая акедия встречается наиболее часто и уходит корнями в комплекс неполноценности. В то время как большая акедия развивается вне зависимости от успешности или неуспешности человека, малая напрямую соотнесена с «неудовлетворенным тщеславием, которое отравляет душу». Средство борьбы с этой формой — одно. Не отдых и развлечение, а, напротив, работа, работа и еще раз работа. Уйти в науку с головой, чтобы занятия стали самоцелью, а не способом удовлетворения амбиций. «Рабо­тать ради решения интеллектуальной задачи, а не ради карьеры!» Так на языке морализаторской педагогики 1940-х годов была сформулирована трудовая этика, хорошо знакомая сегодня людям умственного труда. Разница между большой и малой акедией соответствует, по мнению Гранита, определенной интеллектуальной иерархии. Большая — это огонь, на котором добровольно Читать далее

Перерасход ментальной энергии

Современник Гранита педагог Вильхельм Шёстранд связы­вает акедию с Он отмечает также, что этой теме, в отличие от популярной в 1940-е годы темы перенапряжения, уделялось незаслуженно мало внима­ния. Среди описанных им симптомов: агрессивное неприятие окружающего мира, отчаяние, восприятие интеллектуального труда как бесполезного и даже вредного. Чувство усталости, вялости, отвращение к самому себе и собственным творческим мукам за письменным столом или в лаборатории. Искусственная самоизоляция и монотонность труда, аскеза, напоминающая жизнь еремитов. Шёстранд называет это состояние «мало приятным заболева­нием интеллектуалов», неврозом, который особенно распростра­нен среди людей с высшим образованием. Значит ли это, что в академической среде люди склонны к неврозам? Да, утверждает Шёстранд и говорит далее о сексуальной неудовлетворенности и экономической нестабильности, в сочетании с высокой планкой требований и сильной конкуренцией. Студенты берутся за не­выполнимые задачи, профессура из последних сил изображает всеведение. Порочный и деструктивный маскарад.

«Как затворник, так и перфекционист носят панцирь, ко­торый постоянно проходит проверку на прочность: на­ходясь в академических кругах среди людей с высоким уровнем интеллекта, человек очень быстро осознает и вы­нужден признать — перед лицом своей совести и перед лицом окружающих — неполноту собственных знаний. Отсюда рукой Читать далее